Главная История городов Ташкент Завоевания Ташкента Российской империей.

postheadericon Завоевания Ташкента Российской империей.

Завоевания Ташкента Российской империей.

Смертельное ранение на поле боя Алимкула, доставленного на носилках в Ташкент, потрясло и без того деморализованное воинство Коканда. В лице Алимкула кокандские феодалы теряли единственного среди них способного и деятельного организатора и предприимчивого предводителя, энергичного и решительного руководителя вооруженных сил Кокандского государства. Дезорганизация армии достигла предела, «....мы услышали шум на улице. Удивляясь сегодняшнему случаю (поражение войска, смертельному ранению Алимкула), мы — я с револьвером в руке, а за мной Ишан Ходжа-Хан с шестопером (булава с шестью остриями), вышли за ворота,— писал Мухаммед Салих Кори Ташкенди,— и увидели проходящий по улице Чустский полк. Его командир, правитель города Чуста Мухаммед Айюб, верхом, с двумя шашками — одна в ножнах, другая наголо, в золоченном поясе, в салля, а с ним приблизительно тысяча солдат быстро шли со значками подразделений, красными и белыми и свернутым знаменем полка по улице города. Поравнявшись с нами, Айюб подъ-гхал, остановился. Мы его вежливо приветствовали, спросили: «Эй, Айюб, командир мусульманского войска, на какую службу идете с такой скоростью?» Ответил: «От Кукчинских ворот русские наступают, эмир-Ляшкар дал нам приказ идти туда».

В тот же момент один человек мне на ухо шепнул: «Эмир-Ляшкар Алим Кули из этого простого света в радостный действительный свет ушел (умер). Эти люди начали бежать». Полк продолжал свой путь и ушел из города. Бегство воинских частей продолжалось и позже.Началось казнокрадство, мародерство. «Из старой урды двое конных проехали мимо нас... Под чапаном у них — шашки. За ним еще один с привязанной к хвосту лошади второй лошадью на поводу. Я вышел на середину улицы и им кричу: «В такое военное время куда идете?»— «Мы купцы, в караван-сарай пойдем»,— отвечают. «Тут ехать опасно, кто Вы?— спросил.—«Мы погонщики, это груз купцов и торговцев». Один из моих учеников мне говорит: «Я знаю их, это люди Кары Шамсутдина, служащего Алим-кула». Я долго думал, как поступить,— пишет Мухаммед Салих.— Затем приказал груз сложить в подворотье Муса Мухаммед-бия (аксакала Шейхантаурской части)». Когда в дальнейшем Мухаммед Салих довел об этом случае до сведения Султана Сеида, тот послал людей проверить груз. Там оказались мешочки с деньгами и драгоценные вещи. Посланные все конфисковали и перед тем, как отправить в ставку Султана Сеида, из всего обнаруженного «на 12 ООО динаров взял Хаким-джан, 1000 динаров — Якуб-бай, а часть раздали остальным участникам этой «проверки». Затем составили акт, что население успело разворовать кладь и что удалось возвратить только 6000 динаров, которые и представляются хану; люди, посланные с актом и деньгами, по пути воспользовались случаем и в акте исправили 6 тысяч на 4 тысячи, которые и сдали в казну.

Описывая Ташкент этих дней, автор приводит ряд примеров подобного рода. А войска уходили, уходили, бросая обозы, снаряжение.

«... Проходили около ворот города, видим один человек собирает казенные вещи. Увидев нас,— пишет Мухаммед Салих,— посмотрел и сказал: «Эй светильники веры! Снаружи ворот четыре арбы полные ценными вещами и две арбы с лепешками остались. Теперь время ворота закрывать, эти вещи останутся на ночь наружу! Мы сейчас же" с помощью народа и солдат затащили все внутрь, а лепешки раздали этим солдатам».

Власти в городе фактически не было. Среди знати царила растерянность. Сердар (один из высших офицерских чинов армии) «тоже не знал, что делать». На улицах происходили драки, споры между отдельными группами воинов, а иногда между ними и горожанами из числа активных газиев. Однажды чуть не избили и Мухаммеда Салиха, попытавшегося пристыдить и уговорить бегущих.

Между тем Ташкент оказался в неопределенном положении. Кокандской власти не стало, но и Черняев не вошел в город. Сразу после боя 9 мая, разгромив армию Алимкула, отряд Черняева расположился вновь на Шор-Тепе и оставался в лагере до 17 мая, не предпринимая никаких решительных шагов. В дальнейшем генерал объяснил свои действия тем, что «не имел указаний из Петербурга», но эта причина была, видимо, второстепенной, так как в последующем Черняев начал штурм города не только не ожидая приказания, а даже в противоречие к полученному распо- * ряжению ожидать приезда генерала Крыжановского. На деле Черняев не решился войти в Ташкент, так как внутреннее положение большого города ему было неясно. Черняев боялся потерять в Ташкенте весь свой отряд, если его начнут теснить городское население и оставшиеся отряды разбитой армии.

Наконец, через некоторое время ташкентская знать опомнилась. Первыми — Атабек Шаббадор-кокандский, Мула Юнус-Хан Шегауль-ташкентский, Джамандор Хиндустани — начальник кокандской артиллерии — индус. Со своими отрядами явились в Урюкзар — местность , где находился в Ташкенте Султан Сеид, и начали действовать от его имени. Они старались восстановить порядок в городе и прекратить дезертирство войск. Но действовать решительно боялись. Общую мысль хорошо выразил Мансур-Ходжа, сказавший Атабеку, когда его люди направлялись в город: «Эй, Атабек, время сейчас смутное, делайте, что надо, но не насилием, так как среди этих людей (людей, достойных наказания) есть и люди из семей кокандских вельмож. Надо делать так, чтобы они не собрали вокруг себя своих людей и их тоже не увели бы в Коканд». Начав наводить порядок, они боялись тронуть золотопоясную знать, мародерствующих, бесчинствующих, дезертирующих, чванливых представителей вельможной верхушки военно-феодального сословия ханства.

Решительным шагом оказалось лишь «избрание» Султана Сеида ханом Ташкента.

По свидетельству Мухаммеда Салиха, 10 или 11 мая (дату он не называет) Сиддык-Тура и Арслан-Тура   (чингизхиды), Мулла Салих бек-Ахун (видный представитель улемов Ташкента), Бабаджан-бий пансадбаши, Ата-Кул Ясаул и другие кокандцы, а также некоторые горожане, в том числе и Мухаммед Салих Кори Ташкенди, собрались на Урюкзаре и здесь: «поклонились Султану Сеиду. С общего согласия они посадили молодого шах-заде на середину квадратной белой кашгарской кошмы лицом к кибле и, подняв его на кошме1, прочли молитву, а потом, пересадив на ханское место и водрузив на голову шах-заде тадж (знак ханского достоинства), объявили Султана Сеида ханом Ташкента. После смерти и похорон Алимкула2 вновь собрались в Урюкзаре многочисленные «известные лица — от молодых до стариков» и, начиная меджлис, Юнус-Хан шегауль спросил присутствовавших: как управлять теперь? Как быть с русскими? Кто как думает?»

Это собрание прошло довольно бурно. Общим было мнение, что «кокандские войска рассеялись, и надежды на то, чтобы их собрать — нет.., что «в феодальной среде такой беспорядок, что бороться мы не можем» и что «нужно просить помощи у Бухары и Хивы, однако с тем, чтобы это произошло в порядке содействия мусульманской стране, попавшей в беду, а не было бы причиной последующего подчинения им Ташкента».

Решили обратиться с призывом о помощи даже к ко-кандским феодалам, поименно обратившись в каждому из знатных в ханстве лиц. Тут же наметили состав делегаций и вручили им соответствующие письма.

К бухарскому эмиру направилось посольство во главе с сибзарцем Ишаном Хакимом-Ходжой-кази каляном Ташкента. В Коканд шло два письма — к известнейшим вельможам и феодалам ханства с призывом организовать защиту города и к вновь назначенному в Коканде хану. Оба послания везли в Коканд Куш Парваначи-кипчак и его товарищи; была отправлена депутация и в Хиву.

Таким образом феодалы в это трудное время пытались решить судьбу Ташкента сами, своими силами без народа. Военно-феодальное сословие ханства было настолько далеко от народных масс, его забот и интересов, настолько чуждым был для них народ, что к нему они даже не обращались.

И народ молчал.

Возникшая в Ташкенте самостоятельная ханская власть г ее феодальным окружением была ему также чужда и далека, как и кокандская.

Тем временем посольства начали возвращаться1. Первым возвратилось посольство из Коканда. Поездка была неудачна. Оно привезло отказ кокандской знати «мы будем защищать государство к Коканде»,— заявила она. Ферганские феодалы официально признали этим крах своей власти в ташкентском беклярбекстве и отказались от ташкентских владений. Они не показали и желания дать помощь «мусульманам, оказавшимся в беде», о чем просила феодальная группировка Ташкента. Даже более, отдельным письмом в адрес «своего» человека — Аталыка Шаббадора, кокандская знать потребовала от него: «любою хитростью схватить и привести в Ферганскую долину ташкентского хана Султана Сеида»—сына Малля-Хана. Как видно, даже н условиях военной угрозы, нависшей над Кокандом, господствовавшая в ханстве военно-феодальная и феодально-племенная знать не прекратили внутренних усобиц. Они продолжали вить свою сеть внутридинастических интриг. Ничему они не научились на горьком опыте предшествовавших лет.

Вскоре возвратились и посланцы к эмиру. Они успели побывать в ставке эмира близ Самарканда и съездить оттуда дальше на юг для встречи с виднейшим вельможей эмирата, Шукурбаем инаком (консультантом эмира). Последний дал им письменное изложение своего мнения для доставки эмиру, и посланники, прибыв к эмиру и получив от него письмо, отправились в Джизак; эмир поручил дальнейшее ведение дела правителю Джизака — Якубу Ирани.

Ишан-Ходжа Казы Калян привез домой согласие эмира Бухары оказать «помощь» Ташкенту, но лишь после того, как город вышлет к эмиру в ставку своего хана Султана Сеида. Другими словами, если Ташкент признает над собой верховную власть эмира.

По поводу письма вновь собрался широкий феодальный совет на Урюкзаре. Было зачтено послание Якуба Ирани.  Началось обсуждение письма. «Некоторые плохо развитые, непонимающие начальники Ташкента,— писал Мухаммед Салих,— не разобравшись из-за своего скудоумия в деле, согласились на отправку хана в Бухару. Другие же резко возразили. В этом плане высказался и сам Мухаммед Салих, когда спросили его мнения по вопросу. «Чей это сын?— указывая пальцем на Султана Сеида,— воскликнул Мухаммед Салих. «Это сын Малля-Хана, того, кто стал шахидом в Фергане, а как правитель города Ташкента оставил о себе хорошую память1. Поэтому неразумно передавать Султана Сеида —«этот драгоценный камень ханской казны», в чужие руки. Отдать его эмиру — это уму непостижимо!» — закончил он свою речь».

Присутствующие долго обдумывали потом вопрос молча, в конце же решили хана не отсылать, «повсюду разослать вельмож и посланных, чтобы призвать народ помочь молодому хану».

Итак, феодально-клерикальный совет решил обратиться к народу. Искренне ли? Не осталось ли это пустыми словами?

Ответ на это дают дальнейшие действия военно-феодальной знати Ташкента той поры. Через несколько дней в Ташкент прибыли посланники эмира (6 человек). Почетных гостей разместили в доме Нияз Мухаммеда Садыка дафтардара2.

Прибыл в город и Мухаммед Серкер Кашгари, переселившийся в шортепинский лагерь из Ташкента и там все время проживавший. Он информировал горожан о желании Черняева встретить у себя ташкентских посланников для разговора с ними о положении города, а также передал и о том, что в отношении дальнейших действий своего отряда Черняев ожидает указания из Петербурга.

Но события развертывались быстрее, чем успевали их осмысливать ташкентцы.

Уже 17 мая они вдруг узнали, что отряд Черняева снялся с лагеря, оставив в нем только охранные подразделения (три роты при четырех пушках).

 

 

 

Черняев узнал о прибытии в Ташкент посланников эмира и немедленно предпринял меры для предупреждения возможных осложнений. Он вывел с собой большую часть отряда и направил его в сторону дороги на Бухару. Обойдя Ташкент, отряд дошел до селения Зенги-Ата и здесь остановился. Отсюда была выдвинута застава под Ташкент— небольшой отряд с 2 пушками. Она расположилась в местности Кувейт вблизи Ташкента1. Отсюда начался методический ежедневный, Афганские офицеры на хотя всегда и кратковре- среднеазиатской службе, менный, обстрел ближайших к заставе крепостных укреплений. Движением отряда Черняева на Зенги-Ата начался длительный период «блокады», по выражению Черняева, города Ташкента.

Ташкентская артиллерия энергично отвечала черняев-ской заставе. По приказанию Султана Сеида артиллерийские батареи, по две пушки каждая, были установлены в шести пунктах крепости. С них стреляли побатарейно. Од-па из батарей находилась близ ворот Кирилмас на горке (тупхана-и-Кирилмас), вторая на башне ворот Кирилмас, третья у недействовавших ворот Бешардор (в районе цитадели), четвертая около склада военных доспехов под командованием Хинду-Баджу (в цитадели), пятая — на кокандских воротах и шестая вблизи ставки хана.

В результате артиллерийской дуэли было подбито несколько пушек кокандских артиллеристов, нанесены потери русской батарее и ее прислуге. В русских военных документах этот ущерб не отмечен. Мухаммед Салих, пришедший на батарею Хинду-Баджи, пишет о том, что при нем на

Направив в Чиназ небольшое подразделение с двумя пушками для уничтожения переправы и боеприпасов, Черняев отправился в обратный путь. Вскоре отряд подошел к Ташкенту с южной стороны и стал лагерем в семи; верстах от города, в стороне от кокандской дороги. Две роты с двумя орудиями были поставлены на самой кокандской дороге в качестве заставы.

Теперь Черняев имел заставы в Шор-Тепе, на Кувейте и на юге города. Это было временем максимально плотного кольца его «блокады», хотя то были лишь незначительные военно-опорные пункты, не связанные друг с другом и удаленные на такое расстояние, что в случае необходимости, вряд ли смогли оказать друг другу быструю помощь, особенно в случае, если городское население совершило на них неожиданное нападение в вечернее или ночное время.

Но нападений не было. Отряды феодальных войск не выходили из города ни днем, ни ночью, а население не вступало в борьбу против русского отряда. Группы горожан иногда выбегали за стены города, чтобы успеть собрать продукты для питания на принадлежавших городу маузах. Черняев заставлял их укрываться снова за городские стены, посылая легкие отряды конницы. В такие случаи ловили также и «языков»— брали в плен неуспевших возвратиться в город. Генерал стремился вынудить Ташкент к капитуляции при помощи голода, жажды и других лишений.

В городе было мало воды. Жители вынуждены были доставать ее только из колодцев и пересыхавших понемногу хаузов (прудов), так как арычная вода не поступала. Они должны были резко ограничить свой продуктовый рацион, так как подвоза хлеба извне не было и редко удавалось собрать что-нибудь съедобное и на пригородных маузах.

Но тяжело было не всем. Мухаммед Салих неоднократно отмечает обильный стол военно-феодальной знати, не чувствовавшей тягот и в это время. Ни одним словом автор записок не упоминает, что военно-феодальная среда хоть что-либо сделала для облегчения положения народа. Феодалы были всецело поглощены собственными делами, действовали лишь в своих интересах.

Между тем, в ночь с 6 на 7 июня 1865 г. (18—19 июня нового стиля) Черняевым была предпринята попытка

штурма города. Направив отряд (2,5 роты, 4 орудия), стоявший на кокандской дороге (под командой подполковника Краевского), к Кокандским воротам города и оставив на месте одну роту с 2 орудиями, Черняев снялся с позиции и с остальной частью наличных сил двинулся вдоль южной стороны города, чтобы обойти его с запада.

Эта операция сорвалась. Колонна, возглавляемая Черняевым не смогла перетащить артиллерию через попавшийся на пути большой овраг и остановилась. Черняев ограничился лишь посылкой рекогносцировочной группы под командой военного инженера Макарова. Рекогносцировка была лроведена, несмотря на то, что группа подвергалась обстрелу, в том числе и из артиллерийских орудий. Нам не следовало бы и упоминать об этом «штурме», не будь заметок Мухаммед Салиха о сражении с отрядом, направленным к воротам Кокандской крепости Ташкента. Эти заметки представляют интерес для нашей темы.

Мы уже говорили, что 2,5 роты при 4 орудиях были высланы к городской урде. О бое с ними и рассказал нам Мухаммед Салих. Приводим сокращенное изложение его сообщения.

«Еще до 4 часов утра услышал я звуки пушечной пальбы со стороны ворот Хиябан на юго-западе города. (Речь идет о пальбе в сторону черняевской группы). Часов в 6 утра, когда мы кончили утреннюю молитву,— продолжает автор,— мои друзья приветствовали меня, я их тоже и, спешно вооружившись, мы вышли из ворот мечети и направились на батарею Хинду-Баджи. Выглянув из-за кунгра (зубцы на верху крепостной стены для того, чтобы укрываться воинам от обстрела наступающих), увидели, что русские, поставив,- как и раньше, две пушки на земле Азиз-Берды аксакала Киятского, стреляют по очереди из той и другой. Спешившиеся солдаты тоже стреляют, и пехота, разместившаяся у кирпичного завода Ишана падша-Ходжи, оттуда тоже стреляет. Посмотрел я, как стреляют артиллеристы Хинду-Баджи. Вижу — снаряды летят на сто шагов и падают на пахоту. Между тем звуки пушечной кононады со стороны ворот Хиябан доносятся все сильнее и так часто, будто дождь идет.

Тогда я говорю Хинду-Бадже: «Слышишь, как бьются в стороне ворот Хиябан? Ты не слышишь?! Сегодняшний бой не обычный ежедневный бой!»

Отвечает Хинду-Баджи: «Каждодневный бой бывает согласно дневного рациона питания. Сегодня мы люди не-кормящего господина. Пусть и сам господин не кормится от кормящего. (бога)», и, показав глазами на палатку Атабека Шабадора, сказал:

«У чиновников совесть потерялась! Мы были осведомлены»...— начал говорить Хинду-Баджи, но вдруг прервав себя, закричал: «Эй, муллы, осторожней будьте, как бы снаряд врага не угодил в вас!»

Действительно, снаряд пролетел как раз над нами и упал в воду.

Тут сразу же Сиддык-Тура и его братья, находившиеся тут, а за ними Усман Нияз-Али вскочили на коней и бросились вон с софита крепости; за ними побежали и другие.

Мы закричали: «Эй, вы, бегущие, остановитесь! Ведь вы снаряд ислама!» Но тщетно, часть их все же удрала».

Это свидетельство очевидца нам интересно тем, что подтверждает наличие разложения внутри армии ташкентских феодалов, появление недовольства солдат и низших офицеров командирами — недоверия к ним. Нас интересует это свидетельство особенно потому, что в нем говорится о привилегированной, лучшей и важнейшей части ташкентской армии — об артиллерии и потому, что солдаты и офицеры этого рода войск пошли уже на саботаж, лишь на внешнее исполнение своих обязанностей:

Свидетельство Мухаммеда Салиха интересно и потому, что оно отмечает факт разложения военной дисциплины и потерю боевого духа даже высшим командным составом армии, такими людьми, как организатор и активнейший деятель ташкентской феодальной группировки Сиддык-Тура. Он был главнокомандующим при Алимкуле, он возводил на трон Султана Сеида, а здесь он первым побежал с позиций от страха.

Чванливая, злобная, коварная, свирепая, нечистоплотная и вороватая, трусливая военно-феодальная знать была недостойна господствовать над народом, который шел по пути развития. Понимала это все большая часть ташкентского городского посада.

Можно сказать, что на территории Ташкента, в условиях, подготовленных предшествовавшим развитием общества, в обстановке военной блокады города отрядом Черняева, социальная противоположность двух обществен пых сил — военно-феодальной среды и городского посада настолько обнажилась, что стала видна большинству на-селения.

И ташкентцы нашли в себе силы преодолеть сковывавшие их сознание традиции средневековья и проявили подлинный героизм, чтобы первыми в Средней Азии порвать эти путы.

Не «отсутствие патриотизма», как оценивал этот факт дореволюционный этнограф Н. Лыкошин, а любовь к своей родине, к ее будущему заставили подавляющее большинство ташкентцев отказать феодалам в поддержке п страшные для всех дни действительного штурма города отрядом русских войск. Был нужен героизм, чтобы удержать себя в домах, не ввязываясь в бой, когда по улицам родного города шел вооруженный отряд завоевателей. Не страх, поскольку отряд был мал, не страх, поскольку отряд разбился в городе на части, числом по 100—150 человек. В любом переулке мирное население могло, поднявшись на врага и окружив его со всех сторон, закидать отряд камнями, коль не имелось оружия. Героизм населения был нужен, чтоб сохранить спокойствие, когда в городе «неверные» и не мешать им уничтожать военно-феодальную клику.

Ташкентский городской посад, собрав все свои силы, уверенно шагнул в свое будущее.

Лишенное поддержки горожан, феодальное войоко было разгромлено Черняевым в итоге штурма города 15 июня 1865 г. и за три дня в Ташкенте были уничтожены все местные очаги сопротивления. 17 июня старейшины города сдали Черняеву «ключи города».

Посадское население отважилось на такой решительный шаг не сразу, как мы видим, и, даже не в целом, а лишь той его большей частью, которая смогла осознать его необходимость. Посад решился на этот шаг не только потому, что рвавшийся в Ташкент отряд иноземцев — «неверных», мог уничтожить опостылевшую народу, изжившую себя, военную группировку кокандских, бухарских и ташкентских феодалов, а потому, что это был отряд хорошо известной ташкентцам страны, к которой в прошлом они обращались за помощью и ее находили, страны, в которую уходили ташкентские переселенцы и получали себе условия для развития более широкие и благоприятные, чем на своей родине, страны, с которой до последних дней ташкентцы были связаны тесными хозяйственными отношениями, содействовавшими их хозяйственному расцвету и способствовавшими некоторому общественному развитию, хотя и затрудненному местной обстановкой.

Генерал Черняев не думал о всех этих вопросах и не ставил себе задачей облегчить положение городского посадского населения. Но он знал о том, что в среде населения имеется широкий круг людей «сочувствующих России» и принимал это во внимание в своих военных] расчетах. Черняев ставил себе лишь конкретные военные цели — занять город, который, по его мнению, должен был стать важнейшим военно-опорным пунктом на южной границе России, сделать его крепостью, которая могла бы обеспечить России устойчивость ее власти в только что подчиненных районах и оградить новые владения от «посягательства» на них со стороны среднеазиатских ханств. И его действия в этом направлении в 1865 г. оказались успешными.

При молчаливом спокойствии большинства простых жителей города, не поддержавших нестойкие и разобщенные военно-феодальные силы, город был взят военным отрядом, который насчитывал менее 2000 человек.

Нельзя не отметить, что немаловажными обстоятельствами, которые облегчили отряду выполнение задачи, явились паника в рядах военно-феодальной клики, которая возникла вслед за появлением солдат Черняева внутри города, и чрезвычайная динамичность наступательных действий.

Штурм начался на рассвете артиллерийским обстрелом из легких пушек (группы Краевского) укрепления у Кокандских ворот и одновременным вторжением главных сил отряда в город через Камеланские ворота. Штурмовая группа капитана Абрамова (250 солдат), бесшумно сняв наружный караул, по штурмовым лестницам взобралась на стену, коротким ударом сбила охранный отряд, откопала заваленные изнутри Камеланские ворота, отражая пытавшихся помешать этому подбегавших защитников, и открыла ворота отряду. Как только в город вошли первые части, немедленно началось движение колонны Абрамова по городской стене к цитадели города. Она двигалась форсированным маршем, на первых четырех парапетах боем сламывая сопротивление защищавших их гарнизонов (артприслуги при 4 орудиях и сарбазов по 100—200 человек). Дальше они двигались уже свободно, так как на парапетах «солдат больше не встречали. К 7 часам 30 минутам утра колонна была в цитадели и ее заняла.

Появление отряда Абрамова в цитадели вызвало бегство из города, через Кашгарские ворота, всех конных частей ташкентского гарнизона, а пехотные части отступили внутрь города. Командование гарнизона, видимо, тоже скрылось. Во всяком случае оно потеряло связь с рассыпавшейся в различные районы пехотой. Артиллерия тоже осталась без прислуги. Отступавшие подожгли «ханские постройки» в Урде. Мухаммед Салих, бывший в то время у Кокандских ворот, писал: «Худай-Кули со своими джигитами, охранявший узкий проход около ворот Кирил-мас, как появились русские, убежал и эти узкие (удобные для обороны) места русские прошли (свободно). А здесь (в районе Кокандских ворот) Карибадал и Джан-Той раньше всех побежали. В это время от местности старых закрытых ворот Ширдар вышли русские солдаты и наверх софита смотрели. Я увидел их и пустил в них подряд 15 пуль, тотчас и Ишан Махмуд Ходжа Муса Мухаммед Алибаба тоже начали стрелять. Оглянувшись же, я увидел, что пока я стрелял Хинду-Баджа бросил свои пушки и исчез, стоявших тут же несколько других, известных стрелков -— тоже стало не видно. Они сбежали^

Тогда я сказал своим друзьям: «теперь это место не для боя. Пройдемте вон в тот дом, напротив нас...»

Отряд Абрамова, по существу, без препятствий дошел до Карасарайских ворот, оттуда к центру города (к базару) и возвратился по главной улице к цитадели. Лишь в районе базара он встретил сопротивление противника. За группой Абрамова следом, преодолевая сопротивление мелких групп защитников города, прошли от Камеланских ворот до цитадели еще два отряда. 16 июня группа под командой Краевского вновь прошла от Камеланских ворот и в цитадели взорвала ее стены и укрепления.

Вечером к Черняеву явились аксакалы Сибзарской и Кукчинской частей с заявлением, что назавтра будет сдача города.

Нельзя не отметить, однако, что неожиданная необходимость вести бои на улицах города вызвала упорство части войск гарнизона и подбадривавших их газиев. Они постепенно стекались к Камеланским воротам. Были случаи проявления героизма солдат, безумной храбрости Отдельных газиев (от фанатизма и отчаяния). Например, известен случаи, когда старик-гази, подняв топор, один выбежал из толпы навстречу взводу русских солдат, бросился на штыки и сделал себя «шахидом» .

Но в целом ни гарнизон, ни газии не представили' серьезной опасности из-за разобщенности, неорганизо-" ванности и не причинили серьезного ущерба отряду Чер-> няева. За три дня боев его потери составили 25 человек1 убитыми, 117 ранеными и контужеными.

17 июня утром к Черняеву явилась депутация города,' заявившая о капитуляции Ташкента и сдавшая Черняеву ключи от городских ворот. Выделенные Черняевым части отряда отправились подбирать крепостное и личное ору-' жие, брошенное воинами. Кроме этого, жители собрали и сдали 20 пушек и собрали около 300 ружей.

В день капитуляции через Кашгарские и Кокандские ворота покинули Ташкент последние отряды гарнизона.. Покинули город и оставшиеся в нем командиры феодальной армии. В частности, выехали в Бухару на службу к эмиру Сиддык-Тура и Арслан-Тура. Через Кукчинские и Самаркандские ворота ушла из города вместе со своими семьями и часть городской знати из числа придерживавшихся бухарской или кокандской ориентации жителей и даже купцов. Некоторые же, например, Мухаммед Салих-бек Ахун, остались в городе, чтобы действовать в качестве агентов и эмиссаров бухарского эмира.

После капитуляции города отряд Черняева сначала отошел и стал лагерем в местности Чиль-Духтаран (близ современного железнодорожного вокзала), а позже перебазировался на территорию городской Кокандской урды. Офицерский состав отряда расселился в уцелевших домиках бывшего Кащгарского района. Жители его, кашгарлыкки, покинули Ташкент еще в период боев. Солдат поместили в казарменных постройках Кокандского гарнизона. Черняев и его штаб находились в уцелевшем при пожаре доме внутри цитадели.

Начался новый важный этап истории Ташкента, его жизнь под эгидой России.