Главная Исторические памятники Православные храмы Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

postheadericon Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

 

 

Постройка церкви Иоанна Воина связана с ключе­вой победой в Северной войне, которая, в свою очередь, стала во многом ключевой в истории России.

Несмотря на то, что Замоскворечье — относительно «молодая» часть старой Москвы, улицаЯкиманка существовала уже в XV веке, хотя была скорее не улицей, а загородным шоссе, ведущим в Калугу и окруженным редкими домами и огородами. Название «Якиманка» происходит от церкви Свв. Иоакима и Анны и возникло лишь в XVII веке, когда на берегу Москвы-реки появилась первая церковь Святого Иоанна Воина.

Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

Нынешняя Большая Якиманка относится к тем нескольким московским радиальным улицам, которые явно шире «естественного», дореволюционного размера, то есть в современном виде они сформировались уже в советские годы. Однако Якиманка, в отличие от Тверской, была не просто расширена, ей придали другое «русло», поэтому сейчас еще сложнее представить, какой была эта улица раньше.

Широкий проезд с Большого Каменного моста через Большую Полянку и далее на Якиманку — результат гораздо ближе к реке, в глубине улицы, а также дальше к югу — примерно на месте нынешнего Центрального дома художника.

Храм назывался «церковью Иоанна Войственника что у Крымского двора на берегу» (старый топоним сохранился в названии Крымского моста) и служил прихода масштабной перестройки 1970-х годов. Историческая же Якиманка шла не от моста, а от поймы Москвы- реки, что, впрочем, не мешало ей и до реконструкции быть началом важной дороги на юго-запад.

Собственно, от набережной она идет и сейчас — мало кто замечает, что узкий переулок, как будто отходящий от нее незадолго до пересечения с Большой Полянкой, — это и есть Якиманка, а дальше широкая улица называется Якиманским проездом. В старину, когда не было Водоотводного канала, правый берег Москвы-реки представлял собой пойму, которую часто затопляло, поэтому набережной как таковой не было и у берега ничего не строили. Тем не менее первая церковь Иоанна Воина, упоминаемая уже в 1625 году, стояла  церковью стрелецкой слободы, устроенной здесь еще приИване Грозном.

Никаких подробностей о внешнем виде этого деревянного храма до нас не дошло, но известно, что, если большинству церквей в те времена угрожали пожары, бывшие настоящим бичом деревянных городов, то в этом случае опасность была прямо противоположной: церковь регулярно подтапливалась рекой, что, очевидно, плохо сказывалось на ее состоянии.

Постоянные губительные разливы Москвы-реки побудили стрельцов перестроить храм в камне, что и было сделано уже в 1671 году. Однако и это не помогло — сначала храм оказался в запустении после высылки стрельцов из Москвы вследствие бунта, а в начале XVIII века оказался затоплен. Сохранилось недвусмысленное свидетельство очевидца, утверждавшего, что церковь была среди тех за¬топленных зданий, которые не пощадило наводнение 1709 года.

Тем не менее сурово наказав стрельцов, царь Петр I с большим вниманием отнесся к оставленной ими церкви. По легенде, во время того самого наводнения 1709 года, проезжая по берегу, он видел, как прихожане подплывают на лодке к церкви, стоящей прямо в воде. Узнав, что церковь была освящена в честь Иоанна Войственника (как тогда говорили), царь воскликнул: «Это наш патрон! Скажите священнику, что я бы желал видеть храм каменный и на возвышении у самой Большой улицы, дам вкладу и пришлю план».

В разгаре была Северная война, недавно русские войска победили в ключевой Полтавской битве, и Петр мыслил «повоенному», воспринимая святых покровителей воинов как покровителей всей страны, да и себя самого. Настоятель о. Алексей Федоров послушал царя, тем более что служить в затопленном храме все равно было нельзя, и быстро начал силами прихода готовить строительство каменной церкви.

Когда через короткое время Петр снова приехал на это место, он обнаружил, что уже готовы кирпичи, и был так доволен скорым выполнением своего распоряжения, что на месте выписал на постройку церкви большую сумму в 300 рублей. На эти деньги можно было построить не просто каменную церковь, а настоящий шедевр в новейшем вкусе, что в итоге и произошло. Точных данных об архитекторах церкви нет, но искусствоведы видят в ней явные следы стиля Ивана Зарудного, одного из главных зодчих эпохи.

Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

Дополнительным аргументом в пользу этой версии можно считать личное участие царя, которому, конечно, ничего не стоило привлечь Зарудного к постройке храма, обратившего на себя особое внимание монарха. Уже летом 1711 года стало возможным освятить придел свв. мучеников и исповедников Гурия, Самона и Авива в южной части храма, и, несмотря на продолжение строительных работ, в храме начались богослужения.

К 1714 году здание было практически закончено, но освящение главного алтаря затянулось еще на некоторое время. 12 июня 1717 года Местоблюститель Патриаршего Престола, митрополит Рязанский и Муромский Стефан (Яворский) освятил храм во имя св. мученика Иоанна Воина на Якиманке, который теперь стоял не в глубине у реки, а близ линии улицы. Царь Петр к освящению прислал великолепные золотые сосуды.

Благословление Петра I как будто придало храму Иоанна Воина внутреннюю силу: он хорошел, развивался, переживал войны и революции — не без потерь, но почти не останавливая богослужебную жизнь, а в XX веке стал хранителем святынь и ценностей множества других московских храмов, закрытых советскими властями.

Храм Иоанна Воина — выдающийся памятник петровского барокко, что можно считать справедливым, — ведь он по¬явился как бы «спонтанно», благодаря личному распоряжению царя, просто бросившего взгляд на эту местность. Однако существуют свидетельства, что царская воля лишь ускорила процесс, который и так должен был состояться.

Так, землю под каменным храмом на возвышении прич купил еще в 1702 году: земли тогда было много, потому что стрельцы покинули эти места. Возможно, храм в любом случае вскоре был бы отстроен в камне, однако выглядел бы он совсем по другому. Петровское барокко нельзя назвать широко распространенным стилем — скорее, такие постройки появлялись лишь при личном участии царя или высшей знати.

«По инерции» в начале XVIII века строили более скромные восьмерики на четверике или продолжали традиции нарышкинского барокко и даже более ранних стилей. Тот же Иван Зарудный построил примерно в те же годы в Москве церковь Или и Обыденного, которую можно назвать одним из образцов более традиционного русского барокко.

Расширение и украшение Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

 

Планы по расширению церковной территории появились практически сразу после ее постройки. Уже в 1721 году упомянутый в предыдущем разделе священник Алексей Федоров купил за 5 рублей у местной вдовы Агафьи Чертихиной ее земли со всеми строениями для устройства при церкви богадельни. Судя по всему, богадельня была ничем не примечательным деревянным строением, от которого ничего не сохранилось, однако и до наших дней храм сохраняет большую территорию, которая смотрится особенно просторной в нынешнем плотно застроенном центре города.

Причем не так давно она была еще больше: только в 1984 году восточную часть ограды сильно придвинули к храму из-за расширения Якиманки. Кстати, сама кованая узорная ограда на кирпичном орнаменте появилась вокруг здания церкви в 1754—1758 годах и оказалась исключительно удачной архитектурно: с тех пор она смотрится как неотъемлемый элемент храма и дополнительно его украшает.

Южная сторона ограды — новодел, до недавнего времени территория храма с юга была ограничена вплотную стоящими домами. Еще через несколько десятилетий в храме появился второй придел. Произошло это после обретения нетленных мощей Святителя Димитрия Ростовского (Туптало) в 1752 году, когда над его могилой в Яковлевском монастыре Ростова Великого осел чугунный пол, и во время ремонта обнаружилось, что мощи почившего более четырех десятилетий назад архимандрита остаются нетленными.

Через несколько лет он был канонизирован (кстати, это была первая канонизация синодального периода), и по всей стране началось широкое почитание нового святого. Затронуло оно и церковь Святого Иоанна Воина, где буквально через год после прославления святителя, в 1758 году, началось возведение придела его имени, закончившееся в 1760 году.

С тех пор снаружи церковь менялась мало. Несмотря на то, что внешне храм был полностью достроен, его внутренняя отделка затянулась на долгие годы. Только в 1779 году началась роспись его стен, до этого остававшихся не расписанными. За работу взялся художник Гавриил Доможиров, и заняла она у него целых шесть лет. Сейчас от доможировских росписей ничего не осталось, потому что позже храм был целиком расписан заново художником Евгением Черновым в 60-е годы XIX века.

Эти росписи, пусть и несколько запущенные в советские годы, мы можем видеть до сих пор. Менялись в храме не только росписи, но и иконостас. Известно, что первоначальный иконостас главного и пользовался поддержкой императора. Духовная карьера отца Матвея (ставшего в иночестве Михаилом) развивалась стремительно, и уже в 1892 году он получил сан епископа, а позже — архиепископа.

Отечественная война 1812 года

 

В 1812 году война пришла прямо под стены церкви Иоанна Воина. Французы, разграбившие всю Москву, осквернили и этот храм. Хуже того, после неприятеля здесь похозяйничали и местные нечестивые мародер алтаря в 1791 году заменили на новый, величественный четырех ярусный с резьбой, колоннами и позолотой, выполненный по проекту самого Василия Баженова. Так в облике храма отметился (после Ивана Зарудного) еще один великий архитектор уже совсем другой эпохи. Правда, баженовский иконостас до нас не дошел, однако сейчас в храме можно видеть иконостас даже более старый — ровесник самой церкви, перенесенный сюда из другого московского храма.

Красныя ворота. La porte rouge. В 1785—1796 годах в церкви Иоанна Воина служил молодой священник Матвей Десницкий, известный в будущем как член Академии Российской митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Михаил. Выходец из деревенской семьи, лишившийся в младенчестве отца, он смог окончить Троицкую семинарию в Сергиевом Посаде, и именно в церкви Иоанна Воина в возрасте 24 лет его хиротонисали во иерея. После одиннадцатилетнего служения священника перевели в Петербург, где он сразу был замечен

Вот как очевидец вспоминает эти события: Привлеченные золотом, серебром, жемчугами и драгоценными камнями, французы не смогли отворить западные двери церковные, отломали южные, потом отворили северные, запертые, подобно южным, изнутри, и в храм Божий ввели своих  повсюду огонь не коснулся его: вся противоположная сторона улицы выгорела, но пламя остановилось прямо у церковной ограды, пощадив храм и вместе с ним не тронув и соседние здания.

Конец 1812-го и начало 1813 года стали единственным долгим периодом за всю историю храма (включая XX век!), когда в нем не совершались богослужения. После разграбления и осквернения церковь быстро оправилась: уже в феврале вновь освятили придел во имя св. Гурия, Самона и Авива, а следом за ним и оба других.

Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

Щедрые жертвователи постепенно возместили утраченную утварь и убранство храма, и через некоторое, хоть и не очень короткое, время он стал не менее великолепен, чем раньше. Легкое сожаление вызывала лишь утрата даров Петра I, поднесенных им за сто лет до этого к первому освящению храма.

Ища сокровищ, они взламывали пол, рубили стены, а сокровища им не давались. Заметили под самым алтарем подвал, но вместо того, чтобы спуститься в него ходом с северной стороны храма или окнами (нижними), они проламывали нижний свод среди алтаря, не подозревая, что южная часть подвала, вблизи которой находились драгоценности, отделена каменною стеною.

К счастью, разграбленный храм промыслом Божьим уцелел в великом московском пожаре. Полыхав-

главный алтарь церкви на Якиманке, и ее старейший придел посвящены ранне христианским священном ученикам, причем их нельзя отнести к числу наиболее известных, во всяком случае престолы в их честь освящаются не так уж часто. В России всего два храма в честь святых мучеников Гурия, Самона и Авива Едесских (в Муроме и Ярославле) и еще полтора десятка приделов в других храмах. Гурий, Самон и Авив жили в конце III — начале IV века в малоазийской Эдессе, примерно на границе нынешних Турции и Сирии.

Несмотря на то, что почитают их вместе, их мученичество относится к разным эпизодам раннехристианской истории. Гурий и Самон стали жертвами печально знаменитых гонений императора Диоклетиана, одного из самых рьяных угнетателей христиан. Они пытались бежать из Эдессы, но их схватили, бросили в темницу, а потом долго пытали, заставляя поклониться языческим богам. После повторной пытки непреклонных мучеников обезглавили. Святой Авив пострадал от несколько более поздних гонений императора Лициния, пришедшихся уже на первое десятилетие IV века. Мученика сожгли заживо после отказа принести жертвы языческим богам, а, после того как костер потух, его тело нашли в сохранности, однако бездыханным. Близкие Авива похоронили его рядом с Гурием и Самоном, что и стало началом общего почитания трех Эдесских мучеников.

Вскоре гонения прекратились: Лициний проиграл в междоусобной войне мужу своей сестры Константину, который через некоторое время сделал христианство государственной религией Римской империи.

В середине XIX века храм целиком обновился изнутри: старые росписи Гавриила Доможирова заменили на новые, тогда же в храме обновили иконостас, несмотря на то, что он был произведением самого Баженова. Снаружи храм выглядел так же, избежав характерных для XIX века перестроек: в эту эпоху еще не сложилось понимание ценности первозданных исторических построек, и многие храмы переделывались в утилитарном духе, исходя из мимолетных вкусов и сегодняшних инженерных задач, а не защиты культурного наследия.

ХРАМ И НОВАЯ ВЛАСТЬ

Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

Подавляющее меньшинство русских церквей избежали закрытия после Октябрьской революции, особенно в 1920—1930-е годы. Такие храмы даже внешне очень сильно отличаются: большие старые иконы и утварь, наглядно демонстрирующая, что здесь существует истинная преемственность с XIX веком. Они создают совершенно другую обстановку, чем в возвращенных и поновленных церквях. Их можно было бы назвать счастливыми, если бы такая преемственность не доставалась до¬рогой ценой — ценой крови своих священников, принимавших мученическую кончину.

Конечно, между этими событиями нет прямой связи, и советская власть оставляла ту или иную церковь действующей не в качестве награды за страшную «жертву», однако это наглядно показывает, что XX век даже для внешне благополучно переживших его храмов все же был страшным временем. Не стал исключением и храм Иоанна Воина.

С 1906 года настоятелем храма был протоиерей Христофор (Надеждин). При нем храм процветал, и в 1912 году Божественную литургию в честь 200-летия прихода отслужил здесь митрополит Московский и Коломенский Владимир (Богоявленский). В 1922 году отца Христофора, не побоявшегося открыто распространять критическое по отношению к большевиками воззвание патриарха Тихона, арестовали, обвинив в контрреволюционном заговоре и «противодействии изъятию церковных ценностей.

Вместе с ним было арестовано еще несколько московских священников по схожим обвинениям. Всех их вскоре расстреляли прямо в подвале здания ВЧК на Большой Лубянке, в паре кварталов от Сретенского монастыря — подвал имел такие толстые стены, что выстрелов не было слышно снаружи, хотя это и происходило прямо в центре города. Однако храм не закрыли. Он стал не только единственной действующей церковью на большой окрестной территории, куда стекались не боявшиеся исповедовать свою веру прихожане разных замоскворецких храмов, но и своеобразным хранилищем святынь из храмов, которые закрывали один за другим.

Вместе со святынями церковь обрела и новый иконостас: сюда пере¬несли иконостас 1708 года изцеркви Трех Святителей у Красных Ворот, которую сломали для расширения Садового кольца (вместе с самими воротами).

Так в храме появился иконостас-ровесник. Вместе с вещами и святынями из других приходов приходили и люди. В 1930 году настоятелем церкви стал бывший настоятель древнего храма Марона Пустынника Александр Воскресенский, переживший вместе с ней и сталинские репрессии и Великую Отечественную войну.

ЯКИМАНКА И САВРАСОВ

 

В 1848 году в церковном доме храма Иоанна Воина жил восемнадцатилетний Алексей Саврасов, будущий знаменитый художник, еще обучавшийся вто время живописи. Саврасов родился в Москве на Швивой горке в 1830 году. Его семья не раз переезжала, но большую часть детства он провел поблизости от церкви Иоанна Воина: на Якиманке и у Калужской заставы. Замоскворечье в те годы было маленьким купеческим миром, что вскоре блестяще отразилось в произведениях А. Островского. Купцом был и отец Саврасова, не сочувствующий увлечению сына живописью и видевший в нем продолжателя своего дела.

Из-за противления отца Алексею пришлось бросить Московское училище живописи и ваяния, куда он поступил в очень юном возрасте, и лишь некоторое время спустя, повзрослев и начав жить отдельно, он смог продолжить обучение. Год жизни при Иоанновоиновской церкви был счастливым годом Саврасова — именно в это время он стал учеником Карла Рабуса. Карл Иванович Рабус, друг Гоголяи Людвига Тика, был известен всей Москве как вдохновенный педагог, воспитавший множество талантливых художников.

Рабус возглавлял пейзажную мастерскую, писал много природы и много видов Москвы — старой, полудеревенской Москвы начала XIX века. Любовь к этим сюжетам передал он и Саврасову, возможно, лучшему своему ученику. За написанные в 1850 году картины «Вид Московского Кремля при лунном освещении» и «Камень в лесу у Разлива» Саврасов получил официальное звание художника от Московского художественного общества. С этого момента началась его полноценная творческая биография.

В XX веке храму Иоанна Воина выпала счастливая, но и особо ответственная судьба — во всеобщем упадке он остался действующим и окормлял многочисленных московских верующих, не оставивших православие, несмотря на все опасности. Именно из-за этого храм сейчас исклю¬чительно богат на святыни — к собственным после революции добавились многие реликвии, «изъятые» из других московских храмов.

Храм Иоанна Война на Якиманке в Москве

Храме Иоанна Воина находятся частицы мощей более ста пятидесяти святых общемирового или всероссийского почитания. Святость не измеряется количеством, но столько святынь хранит далеко не каждый монастырь, а здесь речь об обычном приходском храме, пусть и московском. Ведь центральной и близкой к кремлю церковь Святого Иоанна Воина видится лишь сейчас, при нынешних масштабах, а исторически это был храм ближе к окраине города, и не в самой зажиточной его части.

Из-за такого количества святых мощей не все они ежедневно доступны для верующих. Обычно даже малейшие частицы мощей в храмах — на самом видном месте, они составляют, возможно, даже предмет некой тщеславной, хоть и искренней, гордости прихода. А вот в храме Икона священномученицы Варвары. Иоанна Воина соблюдается строгий обычай, согласно которому величайшие святыни, такие как мощи святителей Николая Мирликийского, Митрофана Воронежского, Феодосия Черниговского, преподобного Амвросия Оптинского, великомученицы Варвары и великомученика Димитрия Солунского, хранятся в алтаре и выносятся на середину храма для всеобщего поклонения лишь в дни памяти этих святых.

Самая потрясающая из этих святынь, на¬верное, относится к великомученице Варваре — в храме хранится часть ее перста с перстнем, перенесенная сюда из древней церкви на Варварке (эта святая и дала название старейшей и одной из красивейших улиц Москвы). Есть в храме и святыни, непосредственно связанные с земной жизнью Спасителя: частица Гроба Господня, частица земли от Гроба Господня, частица Ризы Господней и Камень из реки Иордан.

Любой не закрывавшийся в советские годы храм безошибочно узнается по обилию больших, темных старинных икон в массивных старинных окладах. Расположение этих икон и что-то особенное в их облике сразу указывают, что они висят на своем месте уже который век, несмотря ни на какие внешние бури, и создают особо благоговейное ощущение в храме. Таким является и храм святого мученика Иоанна Воина.

Из многочисленных старинных икон прежде всего стоит отметить иконы, соответствующие престолам храма: большая старинная икона святых мучеников Гурия, Самона и Авива Едесских, житийная икона Иоанна Воина (еще одна, меньшая икона святого установлена при входе в храм) и икона святителя Димитрия Ростовского.

В 20—30-е годы прошлого века к этим образам добавились храмовые иконы из других церквей: старейшая житийная икона св. Иоакима и Анны аж с восемьюдесятью клеймами, Казанская икона из разрушенной Казанской церкви на Калужской площади, икона преподобного Марона Пустынника из одного из ближайших сохранившихся храмов, икона св. Василия Блаженного из Покровского собора на Красной площади (считается, что эта икона конца XVI века — старейший образ святого, в то время недавно прославленного), икона уже упомянутой великомученицы Варвары из той же церкви на Варварке, что и ее святой перст.

На видном месте в храме установлены иконы прп. Анны Кашинской и Серафима Саровского с частицами мощей обоих святых. Особняком в храме стоит икона «Моление о чаше», имеющая не только духовную, но и особенную художественную ценность — ее специально для храма в середине позапрошлого столетия написал выдающийся художник Александр Иванов.

Наконец, значение особой святыни со временем приобрела аналойная икона священномученика Христофора (Надеждина), бывшего настоятеля церкви, погибшего от рук большевиков. После прославления в лике Новомучеников и Исповедников Российских св. Христофор вошел в число особо почитаемых в церкви Иоанна Воина святых.

Долгое время считалось, что иконы святителя Николая и Спаса Смоленского, также попавшие в храм при советской власти, но неизвестно откуда именно, могли быть надвратными образами Спасской и Никольской башен Московского кремля. Известно, что над проездными воротами раньше располагались подобные иконы, последние упоминания которых относятся к 1930-м годам. Дальше след их теряется, никаких документов о передаче куда-либо на хранение или уничтожение нет, и ученые и искусствоведы долго ломали голову и перерывали запасники Третьяковской галереи в поисках знаменитых икон. Образы из храма на Якиманке были среди главных «кандидатов», особенно учитывая «репутацию» церкви как собирательницы знаковых святых. Однако исследование, проведенное в 2010 году, позволило установить сенсационный факт — иконы никуда не увозились с башен, так как были написаны прямо на них! Все эти годы они остава¬лись на своем месте и были просто замазаны, все, что было нужно — это аккуратно снять слой штукатурки в нужном месте. Так храм Иоанна Воина «лишился» довольно громкой строчки в списке своих святынь, ну а Москва приобрела, точнее вернула, выдающийся элемент своего культурного и духовного наследия.

Петровское барокко, к которому относится храм Иоанна Воина, — пограничный, переходный стиль, ставший из-за этого лишь эпизодом, а не эпохой в русском зодчестве. Свой вариант барокко возник наРуси и до петровских реформ, но для молодого императора — любителя всего нового и, желательно, заграничного, оно было слишком вялым и все еще слишком древнерусским, тогда как царь хотел прорубить «окно в Европу» по всем направлениям.

В диалоге с Европой Этой пограничностью и ценны памятники начала XVIII века; в них запечатлено, как страна еще будто бы несмело и неуверенно ступила на новый путь, а ее зодчие уже решились на отрыв от старомосковской традиции, но еще не достигли того великолепия, которым отличается елизаветинское барокко середины столетия.

Справедливости ради надо сказать, что «чистое», неотличимое от западноевропейских образцов барокко, в России так и не стало большим стилем, оставшись лишь в единичных памятниках, в основ¬ном связанных с большими его поклонниками князьями Голицыными. Самый известный тому пример — знаменитая Знаменская церковь в подмосковных Дубровицах. Храмы же петровской и елизаветинской вариаций стиля с первого взгляда определяются как русские.

Русский облик характерен и для церкви Иоанна Воина. В основе храма — четырехугольный объем, увенчанный восьмериковой купольной кровлей с мансардными окнами по сторонам света, и далее — двумя последовательно уменьшающимися восьмериковыми световыми барабанами и изящной, почти круглой главкой. Четверик в основании совсем не выглядит массивным благодаря декору,повышенным средним пряслам с арочным завершением и пинаклям на углах.

Далее вверх «нарядность» лишь увеличивается благодаря по-барочному роскошно оформленным мансардным окнам, необычно яркой раскраске скатов крыши и почти игрушечной балюстраде, идущей по верху кровли. Как сам храм является промежуточным между нарышкинским и елизаветинским барокко, так и этот ярус между четвериком и восьмериком, вовсе отсутствующий в более традиционных храмах эпохи, становится в композиции церкви смысловым центром, именно на него обращает наибольшее внимание зритель.

Западная часть четверика продолжается одноэтажной трапезной, соединяющей храм с гораздо более традиционной, но гармонично смотрящейся восьмериковой колокольней. Нечастый случай — колокольня увенчана даже более массивной и заметной главкой, чем сама церковь, притом что она ниже и из-за расположения улиц стоит как бы в глубине.

Замоскворечье справедливо считается одной из лучше всего сохранившихся частей исторического центра Москвы, где еще можно почувствовать, что такое «сорок сороков». Действительно, церквей тут было разрушено гораздо меньше, чем в других местах, и вся планировка и застройка этих мест в основном соответствует тому, что было сто лет назад. Правда, как раз церковь Святого Иоанна Воина стоит, пожалуй, в наименее сохранившейся части Замоскворечья

Большая Якиманка вместе с Якиманским проездом относится к тем московским радиусам, которые были серьезно расширены в советские годы, и теперь смотрятся немного не по-московски, нарушая единый ритм городской застройки. Тем не менее на Большой Якиманке сохранились интересные исторические здания, как, например, дом Игумнова в псевдорусском стиле, где сейчас находит¬ся резиденция французского посла. Вместе с этим, за большими современными зданиями по четной стороне Большой Якиманки прячутся старинные церкви, а в переулках — даже один небольшой исторический район, куда гуляющие заходят не так часто.

СТАРОЕ ГОЛУТВИНО

Большую часть пространства между Якиманкой и рекой занимает парк искусств «Музеон» и Центральный дом художника. Это здание, которое в свое время хотели снести из-за низкой художественной ценности (именно по этой логике в 20-е годы XX века сносили сравнительно новые на тот момент церкви), именно сейчас постепенно становится памятником архитектуры или, по крайней мере, эпохи. Не случайно в практике градоисследований и градозащиты примерный срок, когда здание становится памятником, определен в 40 лет. В 2019 году ЦДХ исполнится 40 лет, эпоха его возникновения уже достаточно далека от нас, чтобы взглянуть на нее издалека и увидетьценность ушедшего, а в этом здании — черты памятника.

Парк, окружающий ЦДХ, расположен на месте, которое никогда не было плотно заселено. Из-за разливов Москвы-реки жить здесь было небезопасно, и местность оставалась почти сельской, с редкими избами. Более плотно застроенным районом была территория к северу, известная как Голутвино.

Треугольник переулков между «Музеоном», рекой и Якиманкой — это все, что осталось от Голутвина, названного так то ли в честь местности под Коломной, где расположен Старо-Голутвин монастырь, к которому была приписана одна из местных церквей, то ли от слова «голутва», означающего «просека», «вырубка».

Если идти от храма Иоанна Воина не по Якиманке, а параллельным с ней Мароновским переулком, можно прийти к двум сохранившимся старым храмам Голутвина. Вопервых, это храм Марона Пустынника, который и дал название переулку. Именно из этого храма, закрытого в 1930 году, перешел в церковь Иоанна Воина на Якиманке о. Александр (Воскресенский), переживший вме¬сте с ним сталинские репрессии и войну. Сам же Мароновский храм известен с XVII века, а нынешнее его здание построено в середине XVIII-ro, через сто лет оно было восстановлено после осквернения и повреждения его французами в 1812 году. Мароновский храм знаменит тем, что при нем в 1885 году открыли первую в Москве церковно приходскую школу. Через два квартала от единственной в России Мароновской церкви стоит церковь с самым популярным в стране посвящением — Никольская. Церковь Николая Чудотворца в Голутвине старше Иоанна Воина и Марона, это типичный представитель московского стиля второй половины XVII века, с пятью небольшими главками и каскадом кокошников. С недавнего времени здесь рас¬полагается Китайское Патриаршее Подворье.

Вдоль Полянки С другой стороны от Большой Якиманки, параллельно с ней, идут Малая и Большая Полянки. Это уже «настоящее» Замоскворечье, очень хорошо (по московским меркам) сохранившееся с дореволюционных времен и не разрезанное широкими проспектами. На Большой Полянке храмы расположены один за другим. На пересечении с 1-м Казачьим переулком стоит Успенская церковь в Казачьей слободе. Эта некогда далекая окраина города была местом расселения казаков, которые и дали ей название уже в XVII веке. Еще раньше здесь была Ямская слобода, но она переместилась в другое место, а в результате Смуты местность превратилась в пустырь. Успенская церковь сразу стала центром Казачьей слободы. Повидимому, она находится на месте древней церкви Флора и Лавра, и, судя по всему, каменному зданию предшествовало деревянное. Нынешнее здание — яркий пример московского барокко, а значит, оно могло по¬явиться лишь в конце XVII столетия.

Обращает на себя внимание мощный купол церкви, который визуально придавливает к земле восьмерик и четверик, образующие основной объем. К северу от Казачьей слободы — редкий в Замоскворечье сильно перестроенный и даже перепланированный квартал, где ныне располагаются офисы, а за ними — Марфо-Мариинская обитель. На линии улицы находится и один из ярчайших московских храмов конца XVII века, посвященный Григорию Неокесарийскому. Ярчайших в прямом смысле — значительную часть славы обеспечивает его необычная оранжево-зеленая пастельная раскраска.

Но и без этого Григорьевский храм — прекрасный пример истинно московского узорочья. Считается, что его построили лучшие мастера своего времени — Иван Кузнечик и Карп Губа, а характерный изразцо¬вый фриз создал Степан Полубес, девять тысяч изразцов которого до сих пор не потеряли свои краски. У слияния Большой Полянки и Якиманского проезда находится детская больница, на территории ко¬торой расположен редкий объект — церковь, к которой нельзя просто так подойти. Несмотря на довольно внушительные размеры, ее и заметить-то не очень легко, потому что почти со всех сторон она закрыта домами на Полянке. Дело в том, что больница занимает территорию быв¬шей Иверской общины сестер милосердия, основанной в конце XIX века.

Храм, построенный на рубеже веков, необычен: он относится к модному тогда историзму, но подражает не ви­зантийскому стилю, наиболее харак­терному для эпохи, а древнерусскому стилю XII века, Ростову и Владимиру. В настоящее время в храме вновь ве­дутся богослужения, восстановлена звонница.

Если же от Голутвинской Николь­ской церкви не возвращаться к Яки­манке, а углубиться в переулки, то мы и попадем в то самое старое Голут­вино, где и ныне все тихо и спокойно, по крайней мере по сравнению с со­седней шумной магистралью. Цен­тральной улицей здесь является все та же Большая Якиманка, ее север­ная часть, по которой можно понять, каким масштабом — гораздо более «московским» — обладала эта улица до советской реконструкции.

По Большой Якиманке можно дойти до набережной, но в ближайшем к ней доме скрыт вход на относительно недавно построенный пешеходный мост, с которого можно попасть на остров на Москва-реке и далее, по Патриаршему мосту к Храму Христа Спасителя.

Остров — это бывший южный берег Москвы- реки, постоянно заливаемый ее водами. Это, в частности, зафиксировано в топонимике — именно здесь находятся Болотная площадь и Болотная набережная. Так как «сухим» остров стал лишь после строительства водоотводного канала, активно осваивать его стали лишь в конце XIX века. В результате, застройка западной оконечности острова весьма эклектична. Значительную ее часть занимает самый, наверное, знаменитый (и один из самых больших) жилой дом в СССР — Дом на набережной, который сам по себе занимает целый квартал. Остальную территорию занимает промзона — как действующая (Завод средств автоматизации и приборов Мосэнерго), так и бывшая — огромная территория фабрики «Красный Октябрь» (до революции — «Эйнем»), ставшая в наше время одним из самых престижных московских бизнес-центров.

В помещении расположенного здесь архитектурного бюро «КБ Стрелка» сохраняются дореволюционные интерьеры конторы фабрики «Эйнем». Лишь небольшой участок между Домом на набережной и «Красным Октябрем» сохраняет старинную застройку, однако это — один из лучших в Москве уголков допетровской архитектуры. Здесь соседствуют церковь Николая Чудотворца на Берсеневке — еще один шедевр середины XVII века, чем-то напоминающий храм Григория Неокесарийского, палаты Никольского подворья на набережной и великолепные палаты Аверкия Кириллова — редкий пример роскошной допетровской каменной усадьбы, лишь незначительно отретушированной на заре XVII века.

Автор палат — все тот же мастер Иван Зарудный. С советских времен здание принадлежит Российскому институту культурологии.Именно так долгое время называли на Руси святого мученика, которого сейчас мы знаем, как Иоанна Воина. Он относится к святым покровителям православного воинства, вместе, например, с такими святыми, как Георгий Победоносец, Александр Невский и Феодор Стратилат. В России не один десяток храмов Иоанна Воина, но церковь на Якиманке — самая известная из них, и именно она обычно воспринимается, как «дом» этого раннехристианского святого в России.

 

Можно сказать, что судьба священномученика Христофора в чем-то повторяет судьбу Иоанна Воина, но, увы, в зеркальном отражении. Если святой Иоанн внезапно, уже на грани отчаяния, оказался в мире, где его вероисповедание не было преступным (из-за смены одного человека на троне!), то святой Христофор также внезапно попал в безбожный мир, не пощадивший его, как и многих других священнослужителей, повинных лишь в том, что они честно исполняли свой долг. Отец Христофор стал жертвой новой волны гонений на церковь, случившейся в 1922 году. Обычно его имя называют в ряду еще четырех мучеников, казненных одновременно в рамках одного и того же дела: это священномученики Василий (Соколов) и Александр (Заозерский), преподобномученик Макарий (Телегин) и мученик Сергий (Тихомиров). Последний был мирянином, о. Макарий — иеромонахом, остальные — священниками разных московских храмов. Так как никаких серьезных провинностей за ними власти найти так и не смогли, убедительной выглядит гипотеза, что их казни были нужны просто для устрашения духовенства.

Под предлогом пропаганды контрреволюционных идей (выражавшихся в распространении послания Патриарха) и сопротивления изъятию церковных ценностей, все пятеро были расстреляны «без лишнего шума». Память всех совершается 13 (26) мая. Священномученик Христофор происходил из священнической семьи, проживавшей в поселке Беломут Зарайского уезда Рязанской губернии (ныне — Луховицкий район Московской области). Он родился в 1869 году, учился в Зарайском духовном училище, а позже — в Рязанской духовной семинарии, которую окончил в двадцать лет. Он был прилежным учеником, и сразу после окончания семинарии переехал в Москву, получив место учителя пения и чистописания в Донском духовном училище (при одноименном монастыре), а вскоре стал его надзирателем. В Москве Христофор Надеждин решил продолжить свое образование, поступив в Московскую духовную академию и претендуя на степень кандидата богословия. Учеба была столь напряженной, что ему даже пришлось провести каникулы в Самарской губернии, где по назначению врача он лечил пошатнувшееся здоровье кумысом.

 

Вел себя независимо и честно, советуясь лишь с Богом и собственной совестью, а не со светскими властями, как от него, вероятно, ожидали. Однако его авторитет был слишком высок, чтобы новые власти открыто выступили против Святейшего, поэтому они просто дождались его кончины, после чего патриаршество было снова поставлено вне закона. Но и при жизни патриарха то, что позволялось ему, не позволялось другим священникам — и обвинение благочинного о. Христофора в распространении патриаршего воззвания по поводу церковных ценностей было действительно серьезным. По аналогичному обвинению арестовали еще несколько десятков священников и мирян, что стало началом нового витка жестокостей против духовенства. Суд над ними начался 26 апреля в здании Политехнического музея. Виновным себя о. Христофор не признал. На допросе он говорил: «Мы с вами заурядные чада Православной Церкви... К чему приводит практически непослушание Церкви? — К разрухе, которую мы и наблюдаем в нашей современной жизни. До такой степени мы упали нравственно теперь, что справедливо грядет на нас суд Божий, этот суд выражается, может быть, и в предполагаемом ВЦИКом изъятии церковных ценностей для оказания помощи голодающим и в том, что изъятые вещи могут не попасть на помощь голодающим...» Из 50 обвиненных 11 человек при¬говорили к расстрелу.

Позже шестерых исключили из списка и оставили в живых. О. Христофор и еще четверо в их число не попали. В начале 1922 года их расстреляли в печально знаменитом «корабле Чрезвычайки». Так назывался подвал здания ВЧК на Большой Лубянке, в котором до революции располагалось страховое общество «Якорь». Стены подвала, где до этого находились сейфы, были настолько толстыми, что не пропускали никакие звуки — даже ружейные выстрелы. Пока на улице шла обычная жизнь, в подвале внешне малопримечательного дома, прямо под кабинетами чекистского начальства, средь бела дня расстреливали «врагов революции». В 2000 году протоиерей Христофор (Надеждин) был причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских для общецерковного почитания.

Западная часть Замоскворечья — место действия «Лета Господня» удивительного русского писателя Ивана Шмелева, лишь сейчас, после советского забвения, обретающего достойное место в истории русской литературы. Дом Шмелевых находился несколько дальше от Кремля, на Калужском шоссе за Садовым кольцом, однако храм Иоанна Воина вместе с другими окрестными церквями не раз встречается на страницах этого романа (иногда его называют автобиографической повестью): «Запрягают в полок Кривую. Ее держат из уважения, но на Болото и она дотащит. Встряхивает до кишок на ямках, и это такое удовольствие! С нами огромные корзины, одна в другой. Едем мимо Казанской, крестимся. Едем по пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся в переулке белой — Спаса в Наливках, мимо желтеющего в низочке Марона, мимо краснеющего далеко, за Полянским Рынком, Григория Неокесарийского. И везде крестимся. Улица очень длинная, скучная, без лавок, жаркая. Дремлют дворники у ворот, раскинув ноги. И все дремлет: белые дома на солнце, пыльно-зеленые деревья, за заборчиками с гвоздями, сизые ряды тумбочек, похожих на голубые гречневички, бурые фонари, плетущиеся извозчики».

 

Похожие материалы